Литературный проект "Генетика слова"

Конец света наступит завтра

Diverse — Thu, 20 Sep 2012 16:46:58 GMT

NASA сообщает о том, что конец света наступит завтра. Чрезвычайно сильные вспышки на солнце выведут из строя трансформаторы и электростанции, в результате - жители Земли останутся без электроэнергии. Никто не погибнет непосредственно во время выбросов энергии солнца, но что ожидает людей потом? Человечество почти на 100% зависит от электричества. Отказ систем водо- и теплоснабжения накануне зимы - совсем не шутки. Обесточенные больницы не смогут помогать больным. Магазины и склады останутся без электроэнергии, а продукты питания - пропадут. Очереди в магазинах, пробки на дорогах, тишина в домах... Мы писали об этом в шутку?

Путешествие для вдохновения

Diverse — Mon, 23 Jul 2012 16:00:18 GMT

Водопад эмоций. Эти люди явно не услышат урчание живота. Во-первых, их вкусно накормят. Во-вторых, журчание воды скрывает остальные звуки. Ресторан на водопаде расположен на вилле Эскудеро. Гости Филиппин могут пообедать, ощущая бурление воды под ногами.

И осталась в памяти война

Diverse — Wed, 04 Jul 2012 14:42:14 GMT

Строки письма из Владимирской области от Колесник Галины Васильевны оживили голоса прошлого. Они говорили о детстве, проходившем на фоне войны, о вмиг повзрослевших детях.

Письмо говорит о том, что до сих пор теплится во взглядах очевидцев города, бойни и разрухи. Письмо рассказывает о том, что помогало этим людям выживать и жить.

И ОСТАЛАСЬ В ПАМЯТИ ВОЙНА…

«Родились мы в селе Чирковка на Полтавщине. Было нас трое у родителей. Брат Николай появился на свет в 1928 году, брат Ваня — в 1930 году и я, Галя, самая младшая — в 1931году. Выпало нам тяжелое время. В 1933 году началась или война. Бойня. Всех обкрадывали, убивали. Убили и нашего папу, когда он пошел за продуктами в город Лубны. После его смерти повадился к нам в дом один бандит, забирал последнее, что мама зарабатывала. Поэтому переехали мы в село Онишки, что недалеко от города Оржиця. Стали ходить там в школу. Братику Коле было тринадцать лет, а мне восемь. Да недолго мы пожили спокойно. Кровавый след войны протягивался к нашему селу. Горе, слезы, печаль сковывали все вокруг. Сначала стали забирать на войну мужчин, а потом и женщин. Остались в селе только старики и дети. Забрали и нашу маму копать окопы, и тетю Настю, ее сестру. Тетю Настю не отправили далеко, у нее была маленькая дочка, Анюта. Отец ребенка погиб в начале войны, и Анюта осталась с бабушкой и дедушкой. А нашу маму увезли далеко, под город Драбов, сказали, тоже копать окопы.

Остались мы в хате одни, да и в селе родственников у нас не было. А тут началось что-то страшное, кругом все грохочет, горит. Грохот подбирается все ближе и ближе к нашей хате. Мы с братом закрылись, сидим, плачем. Куда бежать? Некуда. Гремит совсем близко, окна звенят. Мы друг за друга вцепились, кричим. Слышим, на нашем дворе, шум, чириканье какое-то, а не слова. Речь не наша. Брат говорит, это немцы. Вдруг ломятся в двери, бьют. Выбили, ввалились в комнату, где сидели мы. Кричат по-своему: «Киндык, киндык!» Так слышали мы, не понимали, что они от нас хотели. Схватили нас за шкирку и вышвырнули с хаты. Видим, на нашем дворе полно машин и танков. Наша хата стояла крайняя на холме, и они к порогу притянули пушки с длинными дулами, установили их у входа и направили прямо на город Оржиця. Мы с братом кричим, а они нам: «Шваль, шваль!». Догадались мы, прогоняют нас прочь. А куда идти? Все попрятались. Вдруг видим, через хату от нашей дедушка зовет к себе, машет рукой. Побежали скорее. У него во дворе погребок входной, двери с улицы. Он нас тянет туда. А внизу полно детей и стариков, друг на друге сидят. Только залезли в погреб, как началось. Трещит, гремит, сверкает. Страшно стало. Это немцы стреляли по Оржице, а с Оржицы наши палили по немцам. Оказалось, немцы захватили Оржицу в кольцо, а в село заехали, чтобы выйти навстречу нашим войскам. Здесь проходила магистраль, а рядом протекала речка с болотами. Некуда нашим солдатам деваться, только идти по магистрали. Оржиця горела. Над рекой и в болоте, лежали горы машин, танков, коней и людей. Люди тонули в трясине, кричали, звали: «Братья, сестры! Помогите!» А у нас в том погребе сердца разрываются от боли. Но как помочь? И мамы нашей нет, и не знаем, где она. Так, сколько дней не помню, сидели мы. А потом стали немцы выезжать из села. Снова грохот стоял страшный, землю сотрясал.

Вдруг наступила тишина ненадолго. Послышался гул самолета, пролетел и покружил. Мы не знали, чей самолет это был. Старики и дети вылезали наружу, как слепые котята — в погребе было темно. Видим, какие-то бумаги летят, бросились собирать. На листовках написано: «Смерть красной сволочи!» Когда мы читали это, с самолета по нас стреляли. Выманили они нас листовками, чтоб уничтожить живых. Мы бросились бежать кто куда. Затаились. Все будто стихло, и вдруг снова гудит, кружит этот самолет. А потом опять все стихло. Вылезли мы из погреба, крутимся рядом, не знаем, куда нам идти. В хату боимся, потому что нет хаты. Крыша провалилась, окна и двери выгорели, только верх русской печи торчит. Деревья наши вырублены, немцы ими накрывали машины, танки, пушки, чтобы не видно было, откуда огонь ведут.

Дедушку, в погребе которого мы сидели, я запомнила на всю жизнь. Даже фамилию помню, других нет, а его да — Кужиль. Видит он, некуда нам деваться. Одежда на нас мокрая, потому что от самолета прятались и попали в болотную трясину. Пошел дед в свою хату, приходит назад и говорит, что не нашел во что нас одеть. Ни штанов, ни рубашки, ни юбочки, ни кофточки, ни пиджачка, ни платочка никакого, в общем ничего подходящего. Тогда он направился в нашу хату. Слышит, а в кустах кто-то есть. Перепугался он и хотел бежать, а то наша мама. С ней солдат. Она узнала дедушку, вышла с кустов, стала его звать, плакать: «Где дети мои?!». Дедушка успокоил ее, сказал, что мы с ним. Рассказал, что тут происходило, сколько было немцев в хате, да и во дворе. Вышел из кустов солдат, мама говорит: «Не бойтесь его, он меня домой привел, если бы не он, пропала бы я». А сама еле передвигается, и то с палочкой. Мы с братиком возле нее крутимся, прижимаемся к ней. Пошли в хату, в то, что от хаты осталось. Подходим, а на окне, которое выходит как раз во двор, висит немец вниз головой. Ноги наружу торчат. Они приехали к нам на мотоциклах в блестящих плащах. Плащ и этом был. Но когда немец убегал через окно, то зацепился плащом. Там его и убили. Зашли в хату, а внутри полно всего: и муки, и яиц, и консервов. Чего только там не было. Оглянулся солдат и говорит: «Где ж вы теперь будете жить?» И вернулись мы в дедушкин погребок, посидели там. Солдат решил идти домой, проведать родных. А жил он поблизости, в селе Мала Селецька — совсем рядом от села, в котором родилась наша мама. Оно называлось Велика Селецька. После войны эти села объединили в один колхоз. Жил солдат с мамой в одной хате, а две его сестры — отдельно, своими семьями. Сам он был еще не женат. Вот и пошел проведать родных, пока оказался недалеко. Он ушел, а мама приказала нам сидеть в погребе. Сама надумала пойти в нашу хату, напечь коржей, чтоб с мясом покушать и накормить всех, кто в дедушкином погребе сидел вместе с нами. Мы с братом плачем: «Мама, не ходи туда или давай и мы с тобой пойдем». Но дедушка нас не пустил, сказал ждать. Он пошел с мамой, чтобы помочь ей печь растопить, воды принести. Мама мясо мыла, коржи месила… Тут слышим — стрельба на улице. Мы с братом бежать к хате, а нас люди не пускают. Коля вырвался и помчал, а меня схватили. Я кричу: «Пустите, там мамочка моя!» Тут вижу Коля, братик, с дедушкой несут на какой-то рядныне (кусок грубой ткани), маму. Принесли, в погребе положили. Мы кричим: «Мамочка, мамочка!» А она не слышит, не откликается. Без сознания была. Дедушка рассказал, что случилось. Видно, когда мама растопила печь, пошел дым. Увидели это немцы и поняли, что в селе еще кто-то остался в живых. Начали стрелять. Развалилась печь, и маму придавило камнями. По голове как раз попало. А на улице грохотало то тут, то там. Были немцы совсем близко. Мы с Колей стали мочить водой тряпочки и прикладывать маме ко лбу. Прикладываем да причитаем: «Мамочка, не умирай, не бросай нас, ты у нас одна, кому мы будем нужны». Стрельба на улице утихла. Дедушкину хату слегка поковыряло снарядами, но она выстояла, да и в хате что-то осталось. Мы перенесли маму туда, и стала она в себя приходить, только не могла понять, что с ней и где она. Сразу стала спрашивать: где мы, дети ее? А мы возле нее крутимся, говорим: «Мамочка, мы здесь и больше тебя не бросим и никуда не отпустим. Ты только успокойся и поправляйся». Стала она потихоньку выздоравливать, все вспоминать. Но ногами передвигалась еле-еле, с палочкой.
Вспоминала и рассказывала, где была, как познакомилась с тем солдатом, как он ее спас. Оказывается, воевал там, где мама копала окопы. А тут немцы стали наступать, началась стрельба. Все побежали, а мама не могла — больные ноги не давали. Толкнули ее, упала. Все через нее перепрыгивали, встать не помогали. Этот солдат увидел такое, остановился, стал ее поднимать, просить: «Вставай, бежим». А она подняться на ноги не может, плачет: «Бегите без меня, а то и вас убьют». Но он не бросил нашу маму, помог пойти. Так добрались они к нашим танкам, машинам да подводам. Он уговорил людей взять маму на подводу, ее уложили и дальше уже везли. Так они и познакомились. Разговорились. Узнали, что родные села расположены рядом. Мама рассказала ему, что она из села Онишек, и остались там мы, ее дети, сын Коля и дочка Галя. Где мы? Что с нами? Живы ли?... А вокруг Оржиця горит, все сметают немцы с земли. Мама наша говорит: «Если бы я могла пойти ногами, то сейчас бы побежала искать детей. А так, куда вы меня везете, я должна найти детей». Тогда солдат говорит ей: «Ну, рассказывай, где твое село находится?». Она рассказала. Доехали они до Онишек, встали, пришли, а хаты нет. Солдат вздыхает, говорит: «Кто ж тут поможет, хата сгорела, одни развалины, нигде никого не видно, все попрятались, даже, те, у кого хаты целые стоят». Да хорошо, что увидели дедушку, который пришел к нашей хате поискать одежду. Так мама узнала, что мы живы.

Что же дальше делать? В селе никого не видно, прячутся. Только полицаи и предатели по улицам шатаются. Потом пришла наша тетя Настя, которая тоже вернулась в село, забрала нас к себе. У нее жила девушка лет семнадцати. Когда была стрельба, она выбралась из болота и убежала от немцев. Тетя Настя ее приютила и предупредила, что если будут спрашивать, чья она, говори, что я — твоя мама. Так и жили мы вместе. Но однажды пришли немцы и с ними полицаи, проверять, кто и где живет. Полицай сразу к девушке: «А это кто?» Тетя Настя говорит: «Это моя дочка». А он: «Твоя еще маленькая, она в люльке лежит!» Схватили девушку, кричат, что она еврейка. Вытащили во двор и расстреляли на наших глазах. Мы стоим перепуганные, думали всех перестреляют. А они и правда на нас показывают, что-то по-своему лопочут. Но полицай, который был из нашего села, сказал им что-то, и нас не тронули.

Стали мы дальше жить потихоньку. Тетя Настя на работу ходила, а мама больная лежала. Во дворе у тети была корова, и мы с братом за ней ухаживали. Маленькую Анютку, дочку тетину, нянчили. А тут я сильно заболела, слегла с высокой температурой. Брат Коля сам по хозяйству все делал. Так время и текло. Приходит однажды дедушка, который нам всегда помогал: и прятал нас, и за мамой ухаживал. Пришел не один, а с мужчиной. Дедушка сказал: «Это тот солдат, который маму вашу спас, хочет с ней поговорить». А пришел он, оказывается, маму в жены звать. А она говорит: «Ну, кому мои дети нужны?». А он: «Ты мне нужна, значит и дети твои мне нужны. Я их усыновлю, удочерю, и твои дети будут моими. Распишемся, будешь моей женой и хозяйкой». Да мама все переживала, как его мать встретит женщину с двумя детьми. Солдат стоял на своем. Я хозяин: как скажу, так и будет. Мама все отказывала и отказывала, а он опустился перед ней на колени и просит. Потом стал нас с братом просить, чтоб мы маму уговорили. Начал нам втолковывать: «Где же вы будете жить? Ваша хата вся развалена. А у меня хата целая и мама в той хате живет. Хата из двух половин. Сени, русская печь, которую можно топить, готовить на ней и спать зимой, не мерзнуть — это на одной половине. На другой половине тоже русская печь. Обе половины хаты большие. Можно жить всем вместе, а можно и по две стороны, как понравится». Мама плачет, что она больная, поправится или нет неизвестно. А он ее уговаривает, обещает, что будет ей помогать и детям тоже. И до того нам стало его жалко, что начали и мы маму просить, чтоб она согласилась. Так и решили. Я с температурой, не могу никуда пойти. Тогда он говорит: «Мы пойдем, а за Галинкой придем, когда у нее температура немного спадет». Надумали забрать меня в воскресенье. Они ушли, а я в плач, потому что осталась. На улице дожди идут и идут. Грязище такое, что не пройти. Вдруг дня через три-четыре приходит братик Коля, и я давай собираться. А он мне говорит: «Галя, ну куда ты пойдешь? Дождь, грязь, а ты больная такая, не дойдешь. Что я буду делать? А дядько, хоть уже батько, договорился в воскресенье о лошадях в колхозе. В воскресенье приедем и заберем тебя». А я не верю, собираюсь да причитаю, что они меня обманывают, бросили меня. А он мне говорит: «Ну чего б мы тебя бросили? Просто ты больная, а дождь идет и идет». Николай пошел, а я за ним: он остановится, меня вернет, а сам опять идет. Обернется, а я иду за ним и плачу. Так он несколько раз меня заворачивал, а я снова следом. Тут он не выдержал, повернулся ко мне, обнял и заплакал: «Сестричка, моя родная, как бы мы тебя бросили, мама плачет за тобой, что ты заболела, и за мной плачет, а сама больная. А отчим или отец уже все сделал. В сельраде их с мамой расписали, и нас он усыновил и удочерил, чтоб нас с хаты не выгнали, потому что слышал я, что он опять уходит на войну». Так, разговаривая, пришли мы туда, где мама теперь жила. Отец тоже был дома, заплакали они: «Ну чего ж ты пришла? Мы в колхозе договорились за телегу, а в воскресенье собирались за тобой ехать. Братик пошел тебя проведать, узнать, как твое здоровье и сказать, что в воскресенье приедем за тобой». А я плачу: «Думала, что вы меня бросили». А отец говорит: «Не плач, теперь твоя мама, моя жена, а вы — мои дети, будем жить в этой хате. Она теперь ваша, а меня называй теперь папой».

Не помню, сколько прожили мы вместе, сколько он побыл дома, как село заняли немцы. Стояло оно в стороне от основной дороги. На болоте, под горой. Вел туда только один путь. Чтоб попасть в село, нужно было от основной дороги проехать километра три. Вот немцы зашли в него и стали хозяйничать. Сразу заставили начальство колхоза — и голову колхоза, и голову сельрады — вывозить телят, поросят, курей. Словом все, что надо им было на передовой. Нужно им кормить своих офицеров и солдат. Также везли все в Германию. Вывозили не только скот, но и людей. Забрали всю молодежь шестнадцати-семнадцати лет. Тогда почти все мужчины, что остались в селе, все наше сельское начальство, собралось и ушло в болота, в партизаны. Пошел и наш отец. А мы остались жить в Велыкий Селецький. Немцы заставляли работать. Полицаи им помогали и за нами следить, и вывозить все на фронт или в Германию. Моему брату в 1941 году было тринадцать лет, а мне восемь. Забирали семьи коммунистов, начальников, отцы которых пошли в болота к партизанам. Уводили, и они исчезали навсегда. Мы догадывались — расстреливают. В нашем селе развелось много предателей и полицаев. Фамилию одного предателя я помню до сих пор, звали его Грак. Он был старостой, а его сынок полицаем.

Молодежь и детей до семнадцати лет — всех, кого не отправили в Германию, заставляли работать. Мы не хотели. Полицаи нас били плетками и гнали трудиться. Мы пололи, собирали зерно, а потом его грузили на баржи. Таскали сами, старые и малые, это зерно ведрами, торбами, что у кого было под рукой. Как загрузим барж шесть, семь, то детвору заставляют ехать в города Лубны, Засулье. Гнали, чтоб там грузили и отвозили на станцию. А дожди шли и шли недели две. Нас заставили освобождать баржи, потому что они были нужны. Стали мы выгружать, насыпали в торбы, в мешки. Потом двое брали мешок, ставили тебе на плечи, а он тяжелый, иногда и упадешь. Так полицаи били нагайками, заставляли вставать. Люди с нашего села, изменники.
Наступил день, когда еды совсем не стало. А немцы сидят в кубриках и едят. Садятся так, чтобы мы видели, как они кушают. Кормили их и мясом, и консервами, всем. Мы голодные, падаем с голода, а они нас подгоняют и бьют. Если у людей в огородах оставалась морковка или бурячок, мы все подбирали. Найдем и грызем. А дожди идут и идут. Мы мокрые, в грязи. Но вот стали утихать ливни, а зерно на земле сырое лежит. Лопатим его лопатами, сушим. Привезем на станцию, а его не принимают, влажное. Сушим, сушим на току, а они возьмут анализ, и опять возвращают. Мы думали там и пропадем.
Когда окончились дожди, дорога подсохла, и приехали к нам с Селецькой. Родные, у кого были, собрали все, что смогли и привезли нам кушать. Привез и брат Коля, а по дороге к нему присоединился еще парень и дедушка старенький. Приехали на волах. Тогда дорог не было таких, как теперь. Не дорога, а разбитый чернозем. Я стала расспрашивать о маме. «Та как, плачет все за тобой, а сама такая больная», — ответил он. Попросила я братика не говорить маме, как нам тут тяжело, какие мы голодные, как под нагайками работаем, как у нас сил не хватает, а они не дают ни постоять, ни присесть отдышаться хоть немного. «Сестричка, — говорит Николай, — «Береги себя тут, как только можешь, а я маме буду все помогать делать и кушать дам, ты только тут держись. Скоро…Скоро…» Сказал он, а что не договорил, я поняла. Тут полицаи, что следили за нами, кричат ему: «Что ты, как разведчик, сюда приехал?». Так моего братика называли, догадывались, что он собирал по селам сведения о немцах, а потом передавал их партизанам. А он им говорит: «Я привез им всем покушать. Что же вы ничего не делаете, а едите, а их, детей, заставляете работать, да еще и голодными!» Полицаи стали кричать, что они сейчас и его заставят работать. Я перепугалась, прошу братика: «Молчи. Видишь, какие они фашисты, ни с кем не считаются. Лучше молчи и дома берегись, видишь, какие угрозы».

Брат мой, хоть и молодой был, но работал в колхозе учетчиком. Все замерял на земле: сколько посеяли, сколько чего посадили, сколько пропололи. Вел счет всему. Я на полях тех полола, когда заканчивали работу. Он заходил за мной, вместе шли домой. Идти было далеко. Сначала по полю, где земля — сплошной чернозем, потом поднимались по горе. С горы сходили или съезжали зимой вниз, и тогда уже направлялись через лес. В чаще протекала река. Летом она пересыхала, появлялось болото. Через речку был мост. Мы по нему проходили и попадали на дорогу, которая вела прямо в наше село. Километра три по песчаной земле, по обе стороны сосны растут. Потом снова болота и речка Сула. Глубокая и широкая. По ней плавали баржи в Лубны, Засулье и дальше. Мы жили на берегу маленькой речушки, которая впадала в Сулу. Хата наша стояла на леваде во время разлива. Когда вода сходила, то появлялось дно речки, и там паслись коровы. Были тут и болотистые места. Рос очерет, рогоз, сытьянг, лыпина та осока. И все прямо возле нашего огорода. Тут мы привязывали лодку, да не только мы. Получалось все, кто имел лодки, привязывал их прямо у нас в огороде. Сюда люди приплывали на лодках. Место было очень удобное — река Сула рядом, можно выплыть по ней. На другом берегу луга.

Один раз шли мы с братиком домой. Дошли к горе, а возле нее горох рос посаженный. Я забегу вырву гороха и снова к брату Николаю возвращаюсь. И девочка какая-то тоже горох рвала. Вот я зашла в горох, а братик мне говорит: «Я пойду потихоньку, но ты недолго здесь лазь, догоняй». А тут, откуда только подвода взялась? На ней полицаи, немцы. Повыскакивали с подводы и за нами в горох, кричат что-то по- своему. Мы давай убегать: девочка в одну сторону, а я в другую. Не по дороге, а с горы по кустам та ярам вниз, где работала наша бригада. Там стояло несколько хаток. Я хотела в них спрятаться. Только сбежала с горы, а немцы меня на улице перехватили. Я назад на гору — они за мной. Так меня загоняли, что я уже ничего не понимала и не помнила, как очутилась в сенях одной из хат. Тут выходит ко мне дядька какой-то. Говорит: «Дытыно, що с тобой?» А я боюсь отзываться, думаю, что это полицай. А он говорит: «Не бойся, дытыно, я не полицай. Я тут живу и работаю в бригаде, на конюшне. А где ты была, что такая оборванная, вся в крови?» Я ему рассказала, как шла с братом с поля, а на горе горох рос, зашла нарвать. А тут, откуда ни возьмись полицаи и немцы! Стали за мной гоняться. Я вниз с горы, и они за мной, я на гору, и они за мной. Потом они меня бросили, а как сюда попала, не помню. Тогда дядька мне сказал, чтоб я не боялась, потому что полицаи и немцы поехали в село. «А кто твой братик?» Я рассказала, что мой братик — Колесник Николай Васильевич. Дядька тогда и говорит, что знает нас, мы даже немного родичи — «Ваш отец был моим двоюродным братом». Стал он меня расспрашивать, как он сейчас жив или нет. Я ему передала то, что мама рассказывала: как пошел батька в Лубны, да так и не дошел. Сам не выдержал, умер, или кто-то убил. Уж очень он плох был в 1933 году: пухлый от голода, а нас спасал. Наш один братик умер от голода, вот батька и пошел за продуктами. Поговорила я с дядькой, пересидела немного и пошла. Иду, а Николая не видно. Куда он так быстро делся? Я по дороге побоялась возвращаться, свернула в лес сосновый, так и дошла до села. А дома меня встречают Николай с мамой, смеются. Да увидели, что я вся оборвана, в крови, перепугались, стали расспрашивать. А я плачу, дрожу: «Куда ты, братик, так быстро делся, меня бросил». А он начал рассказывать, что ехала мимо подвода с полицаями да немцами, спрашивают: «Сестричку ждешь? Она, там, в горах горох собирает, скоро придет. Садись, сыщик, чего боишься?» «А я и не боюсь», — ответил он и сел на подводу. Едем, а они смеются: «Мы ее попугали немного, ну ничего, живая придет». Стали меня мама и братик расспрашивать: ничего ли немцы со мной не сделали? Братик грозится, что попугает их теперь, а мама и я в слезы, говорим: «Не надо, они и так подозревают, что мы с партизанами встречаемся. Следят везде и меня запугивают, хотят поймать, чтоб я им рассказала, где прячутся партизаны. Хотят выпытать, где наш Илько, председатель сельрады». Уговорила я братика их не трогать, молчать. Очень боялась, что они его убьют, потому что итак то сыщиком, то разведчиком называют. Договорились мы с ним, что будем молчать, а дело свое и дальше осторожно продолжать делать. Попросил меня братик, чтоб я береглась от них. А я после этого случая долго в себя прийти не могла. Только лягу с вечера спать, закрою глаза и кричу, карабкаюсь на камин русской печи. Мама и братик держат, а мне кажется, что это полицаи схватили.

Прошло дней три-пять. Мама и Николай пошли на работу в колхоз. Рано еще, солнце не взошло, а они уже на работе были. Я встала, вышла во двор в одной рубашке, потому что в двери только берег виден, да наш огород. В огороде сено, дрова, очерет — все мы косили и заготовляли, чтоб топить русскую печь. Все сложено скирдах и в «копыцях». Как вижу, выходят со всех сторон немцы и полицаи. Окружили хату, сарай, «чиркотят» по-своему, кричат: стой, а то стрелять будем! Я стою, подходят ко мне трое, четверо или пятеро, а остальные стоят вокруг, оточили весь наш огород и берег. Подходят и говорят: «Ну, теперь ты одна, никуда не убежишь, не денешься». А я их узнала. Это были те, которые в горах гонялись за мной, когда я собирала горох. Да еще полицаи: староста, его сынок и другие с ними. Стали меня спрашивать, грозиться: «Теперь ты все скажешь!» Спрашивают меня: «Где председатель? Видели, как он на лодке к вашему берегу пристал. Говори. Где он теперь? Где он? Где вы его прячете?» А я ничего не знаю, ничего не видела. «А брат твой где?» Я ответила, что мама и брат на работе.

В наших сенях стояла лестница, по которой мы на чердак забирались. Стали они кричать, чтоб я на чердак лезла, а я упираюсь, не лезу. Снова кричат, а им в ответ: «Чего я туда полезу?» Тогда один из них ударил меня автоматом по коленям. Я упала, а он повторяет — вставай и лезь. А я не встаю. Схватил меня за волосы, а они были густые и длинные, намотал на руку и поднял. Поднял на щабель лестницы, несет вперед, а сам сзади поднимается. Толкает на чердак, а там темно. Он волосы не отпускает, все вперед меня толкает, да еще и прячется за меня. В каждый угол меня на чердаке тыкал. Назад пошел сам вперед, а меня за волосы тянул сзади. Стянул вниз по лестнице в сени и бросил. Вышли они, а я не могу на ноги встать. На четвереньках вылезла из сеней во двор, вижу, пошли в сарай. Я думаю про себя: «Может и правда он в сарае». Когда вижу, вышли они из сарая и начали все копыци, все то, что стояло и сушилось для топлива, очерет и другое, разбрасывать. Долбались, искали, думали, что он там закопался. Не нашли ничего и ушли прочь. Куда ушли, не знаю. Может, откуда-то наблюдали за нашим двором и берегом. А Илько, наш председатель, и правда был в нашем сарае. Сарай такой дряхлый, потолок провалился. Он как-то туда залез и замаскировался. Полицаи внизу все потормошили и вышли. А если бы нашли, то убили бы и меня, и его.

Братик мой Коля днем на работе везде все узнавал. Ночью собирались мужчины и обговаривали, что нужно партизанам передать, какие данные. И те, за которыми полицаи не следили, плыли в назначенное место. Партизан собралось у нас много, а мы сообщали им: сколько немцев в селе, сколько полицаев и предателей, где кто живет. Ночи у нас темные: ни освещения, ни радио. Как нагрянули партизаны на Селецькую… Кто из врагов убежал, кого убили. Одним словом — освободили село от фашистов, предателей да полицаев. От тех, кто командовал при немцах. Освободили от тех, кто помогал забирать и телят, и поросят, и людей вывозить в Германию. А туда вывезли многих, и нашу тетю Любу, и Вовкиных, и Николая Биловых маму.

Как освободили село от фашистов, стали набирать новое колхозное начальство и моего брата Николая выбрали. Раньше он был учетчиком, а теперь его назначили бригадиром и ревизором. Да не только этим он занимался. В бухгалтерии, в конторе, никто не мог свести концы с концами, сделать отчет. Они звали моего брата Николая, чтобы он посчитал и закончил все.

А война гремела все дальше и дальше. От отчима не получали долго писем, а потом пришел он, только на костылях. Дома лечился, стал потихоньку поправляться: сначала с одним костылем ходил, потом с палочкой. И снова забрали его на фронт. Ждали мы писем, но их не было. Только в 45 году пришло извещение, что Федоренко Йосип Аврамович погиб в конце войны.

Брат Николай трудился бригадиром и ревизором, а я на разных работах была. И ездовой на быках, и на конях, и свою корову спрягала с соседской, да волочили поклажу. Возили все, что поспевало на полях. Маме, как и всем в колхозе, распределили гектары земли. И нужно было их полоть и убирать. Но не могла она работать, с такими больными ногами еле ходила. Стала я обрабатывать эти гектары. Было мне тогда, в 1945 году, 14 лет, а брату — 17 лет. Я старалась не отставать от старших, полола хорошо. Могли забраковать, если плохо пополешь или соберешь урожай. Домой приходила еле живая. Мама переживала, плакала, жалко было ей меня. Я ее успокаивала, что стараюсь, от остальных не отстаю. Но заболела она еще сильнее. Положили мать в районную больницу, в город Оржицю. Лечили, лечили, но ничего не помогло. Вернулась она в село, со справкой о том, что работать не способна. Группу по инвалидности тогда не давали.

Война разрушила все. Весь урожай полей, освобожденных от немцев колхозов, вывозился на фронт. 1946 год — засуха, 1947 год — голодовка. Невозможно было жить, но люди выживали. До войны в каганах закапывали картошку, там она пролежала почти семь лет. Конечно же, вся пропала. Но мы эти каганы искали, откапывали. А картошка гнилая, высохшая. Снимали черную кожуру, а под ней крахмал с горошину. Мы его выбирали, мыли, вымачивали. А картошка гнилая, вонючая. Но очень есть хотелось, потому крахмал сушили. Потом собирали желуди с дуба, лущили, сушили, разминали на жорнах, мололи на муку. Собирали, сушили, мололи всякую траву: спорыш, подорожник, одуванчики. После муку соединяли с крахмалом, что с картошки собирали, и пекли оладики. Они воняли. Теплыми нельзя было есть. Ели холодными, еще и носы закрывали. Так прошли наше детство, юность. Брата Николая забрали в армию, хоть тогда призывали и отправляли на Донбасс. Нужно было отстраивать разрушенные войной города, заводы, фабрики. В детстве мы в школу почти не ходили. То одна голодовка, то война, то работали день и ночь, то другая голодовка уже в 47 году. Не помню, сколько брат смог закончить классов в школе. Записали ему шесть или семь. Успел он до войны учиться, да и те не все толком ходил. Некогда было. Выживали и трудились, чтобы уберечь маму, вылечить. Она нас спасала в 33 году от голода. Папа не выжил, а она работала с раннего утра до позднего вечера, сама пухла, но не сдавалась.

Когда брата забрали на Донбасс, он стал там работать, а вечерами учиться в вечерней школе. Поступил в техникум, потом в институт. Он с детства любил учиться, и учил других. Эта тяга к знаниям осталась на всю жизнь. Он прошел путь от простого каменщика до заместителя начальника комбината по строительству по всей Украине. Награжден медалями за «Доблестный труд в Великой отечественной войне 41-45 гг» и «Участнику трудового фронта» к 30-летию, 40-летию и 50-летию победы. И за заслуги после войны почетным званием заслуженного строителя Украины. Такая жизнь, такая судьба. Раскидала нас на разные стороны, а потом соединила надолго вместе и вновь развела уже навсегда…».

Когда мне было около десяти, а брату восемь, то отвез нас дедушка на Полтаву. Вышли на станции Лубны. Оттуда забрал нас дедушкин племянник, вез на «бобике» через поля. Солнечно, зелено, и мы зеленые открываем просторы деревенские, не догадываясь, что таит их прошлое. Странное название «Велика Селецька» озвучено мамой, а дедушка, еще молодой и бравый, вносит сумки в дом, где мы будем жить две недели. Помню, как родственники долго сидели, вспоминая что-то за столиком во дворе. Мы, маленькие и любопытные, не понимали, о чем можно говорить до самой ночи. Помню, как плавали мы по речке Суле. Дедушка управлял лодкой справно, и теперь я только представляю, что в его памяти происходило на поросших травой берегах. Там, где мы ловили рыбу и пробовали первую уху, возможно, дедушка передавал партизанам важные данные. Там, где мы видели разрушенные и поросшие очеретом стены, жил он с сестрой и мамой, начал долгий путь к уважаемым должностям. Там, где мы гоняли с местной детворой, проезжала военная техника. На полях, таких зеленых, будто из сказки, жители Селецькой отмечали какой-то народный праздник с венками, украинскими вышыванками, песнями и хороводами. Что может запомнить ребенок? Что вспомню я? Строки письма дедушкиной сестры Галины Колесник спрашивают меня об этом, когда дедушки нет в живых. Дети войны делят с нами память, мы сохраняем ее и передаем другим.

Лет тому...

Kailyn — Wed, 11 May 2011 08:00:17 GMT

…«Мама, кто обидел дедушку?» - толстощекий пацан с изумленно вытаращенными глазенками дергает за рукав молодую женщину. «Дедуля, вам плохо? Помочь?» - участливо интересуется та, отодвигая и одновременно пряча за своей спиной отпрыска, бесхитростно тычущего пальцем в сторону одиноко сидящего деда. Нет, дорогие человечки, проходите себе мимо… Старик неловко улыбается и столь же неловко привстает, нашаривая корявыми пальцами опору на ярко раскрашенной скамейке. Ему не нужны ни помощь, ни участие – сегодня не нужны. Сегодня не паутину волос слегка трепет майский ветер, а путается в буйных кудрях и лихом чубе… В этот день он всегда становится собой – тем, прежним, не подозревающим об артрите, сверкающим зубастой улыбкой, уверенным, что впереди – жизнь. В этот день он не прячет слезы – не стариковские мутные безвкусные слезы, а молодые, светлые и горькие – по тем, кто уже никогда не поймает в ладони майский ветер.

Лет тому назад… Помните? Да что можете помнить вы, поколение, в двадцать мальчишеских лет обзаведшееся пивными животиками и стремлением довести кошельки до такого же размера? Слышите? Голос, звук которого напоминает звук гайки, болтающейся в надтреснутом глиняном кувшине… Слышат, не сомневайтесь… Слушают ли? Не сомневайтесь – не слушают… Картонная открыточка с тошнотворными гвоздиками, сунутая в открытый рот изголодавшегося почтового ящика… Факсимиле очередного главы города под дежурными стихотворными строками… Парад, быстро сменившийся заполнившей центральную площадь провинциального городка молодежью, беззлобно подшучивающей над не поспешившими по домам ветеранами… Этот День Победы пропах не порохом, а пивом, бензином и дешевой водкой, стопку которой опрокинет себе в горло плачущий молодыми светлыми слезами старик – дома, в одиночестве, зажмурив глаза и сжав в кулак темные скрюченные пальцы.

Лет тому вперед… Двадцать? Пусть будет двадцать… Облупившаяся до ржавых ран оградка на кладбище, гранитный памятник – последний долг военно-мемориальной компании, обновляющиеся раз в год цветы из яркой праздничной бумаги… Фотография, с которой смотрит нестариковскими глазами человек, паутину волос которого больше не трепет ветер. Вокруг – бескрайний город могил, вороны и чахлая трава. А там, где живые – звуки бравурного марша из динамиков телевизора, прерванные рекламой очередного дезодоранта - хозяину скучно смотреть парад, проводимый в честь давно забытого праздника. Восемьдесят шесть лет назад… Кому до этого есть дело? «С Днем Победы!» - горланит радио прокуренным голосом диджея, на пару минут отвлекшегося от бесконечно повторяющихся наигрышей попсы. «Слышь, а кто кого победил?» - два паренька сосредоточенно посасывают одну сигарету на двоих за гаражами. – «Война была, вроде мы победили… Японцев, что ли…» Две страницы в школьном учебнике отечественной истории, зажатые сведениями о Российской Империи и новой экономической политике Российской Федерации… «Мама, какой странный памятник!» - «Сюда, сынок, приезжают фотографироваться на свадьбу. Видишь, огонь горит? Его специально не выключают…» Этот День Победы… С праздником, люди! Тишина в ответ – не наш праздник… Не с нами было, не нас касается… Не мы люди…

Автор: rain4rain

Опять про сказки

Летящая — Sun, 08 May 2011 21:36:20 GMT

Тема не уходит.
Почитала много литературы. И про классификацию, и про стилизацию. Время нужно выбрать и чуть посидеть, выложить материал.
Когда-то были споры: легко ли писать, трудно ли...
Я не знаю. Иногда легко. Иногда трудно. Но должно идти от души, от сердца, рваться и кричать, чтобы цеплять тех, кто прочтет это.
Не важно, для кого ты пишешь. Для детей или взрослых.
Для детей, наверное, очень важно писать искренне. Они ведь очень тонко чувствуют любую фальшь. Потому что видят мир по-другому, нежели взрослые. Многого не знают, но многое примечают, не проходят мимо. Ребенку все нужно знать. Пощупать, запомнить, оценить. А мы как бы умные. Несемся мимо, нам это уже знакомо, поэтому можно не обращать внимания.
Мы даже на детей своих не очень много внимания тратим. Заняты очень.

Я создала мир. Заселила его жителями. Дала мысли, чувства, речь. И они начинают жить самостоятельно.
Сегодня полностью переделывала то, что написала прошлой ночью. Потому что получилось не так. И ночью спать не могла. Все видела их недовольные лица. Когда они начинают диктовать мне свои условия, я иногда теряюсь. Но если они не живут и не спорят со мной - значит, это картон. Нарисованный наспех портрет.
Выход за рамки - это уже маленькая победа...

Пишем сказки

Летящая — Mon, 11 Apr 2011 21:51:42 GMT

Так получилось, что эта тема - написание сказок - второй день будоражит мой мозг.
Опыта у меня маловато, так, сыну когда-то писала в далеком прошлом.
Сейчас же хочу поглубже проникнуть в тему.
Буду искать и размещать здесь все, что касается сказок и их написания.

В детстве у меня была книга Джанни Родари "Грамматика Фантазии". Не знаю, куда делась, пропала ли, украли ли. Но в Интернете есть все! С удовольствием перечитаю и размещу на сайте электронную версию.
Может, кому-то еще пригодится.

(кому интересно - скачиваем!)

Надо с чего-то начинать

Летящая — Thu, 07 Apr 2011 16:45:01 GMT

В сети много хороших блогов ведется на разную тематику.
Я больше вела дневники. А тут хочу попробовать нечто другое. Именно блог определенной тематики.
Возможно, это будут мои мысли, наработки, удачи и огорчения.
Вероятно, я найду то, что понравится мне.

Наш сайт - это территория творчества. Поэтому тут возможно все.